Через несколько дней ты действительно пригласила меня на обед к себе домой.
Иногда я проходила мимо твоего дома с того дня, как ты в нем поселилась. Этот дом когда-то принадлежал Луи Фердинанду ДЕСТУШУ, известному как СЕЛИН («Путешествие на край ночи» было предметом многих наших разногласий, не столько политических, сколько стилистических).
(Случайные совпадения бывают очень забавными: Жан СОБЕСКИ сыграл роль рыцаря ДЕСТУША, рыцаря Шуана, в очень красивом фильме).
Я гуляла по улице Оршам, но не в надежде увидеть тебя, не из любопытства, а просто потому, что знала, что там ты не была застывшей на обложках пластинок или в журналах, там ты становилась реальной, живой, и я чувствовала себя ближе к своей подруге.
Что меня больше всего удивило, когда ты пригласила меня, так это то, что я просто пошла, хотя несколько лет назад переступить этот порог мне показалось бы немыслимым, не столько из-за твоей известности, сколько потому, что ты олицетворяла такое возвышенное воплощение моих эмоциональных устремлений, что этот дом неизбежно оставался для меня недоступным.
Но когда мы встречались, во мне произошла дихотомия между нашими эмоциональными и профессиональными отношениями: я продолжала ходить на твои парижские концерты, с нетерпением ждать твоих новых альбомов, но ты стала для меня другой подругой.
Было ли это из-за твоей нежной простоты, из-за нашего взаимного молчания по поводу твоей профессии, из-за того, что ты была передо мной без сценического освещения, я не знаю, что сказать.
Я по-прежнему любила Далиду, я любила Иоланду, но не в том же ключе.
Я почти чувствовала себя виноватой, зная, с какой отчаянной решимостью ты стремилась совместить эти две вещи. Возможно, это было чистым эгоизмом с моей стороны, нежеланием делиться своей дружбой с Иоландой, хотя было очевидно, что восхищение артисткой не терпело исключительности.
Возможно, другая причина, неизвестная или, по крайней мере, неосознаваемая, привела меня к такому поведению, но, в конце концов, мы так старались вместе «освободиться от чувства вины», что я предпочитаю отдать тебе дань уважения, уклонившись от этого вопроса.
Я не успела позвонить в дверь, как ты открыла ее, уверенная в моей пунктуальности, с улыбкой, которая до сих пор остается в моей памяти, как доказательство глубокой привязанности.
На тебе была блузка с большими лацканами, с тонкими синими полосками на светло-голубом фоне, и брюки в тон. С легким макияжем, с волосами, убранными под белый платок, ты выглядела веселой и расслабленной.
Сад показался мне больше, чем на фотографиях, а дом меньше, очень «буржуазным», очень уютным, учитывая, какой «звездой» ты была. Уютное и комфортное гнездышко, без излишеств: Прихожая вела прямо в столовую и гостиную, лестница, украшенная очень простым деревянным перилами, занимала заднюю часть прихожей и таким образом обеспечивала доступ на верхний этаж, который был столь же доступным, сколь и уединенным.
Мне очень понравился интерьер столовой, очень сдержанный, немного меньше понравилась гостиная в английском стиле, немного грустная и без личного штриха.
Библиотека, которую я сразу же изучила, как ты сделал это у меня дома, включала на основных полках коллекции, в том числе La Pléiade (прим.: Плеяда (фр. La Pléiade) — название поэтического объединения во Франции XVI века, которое возглавлял Пьер де Ронсар), и только в углу беспорядочно лежали книги, которые ты читала в данный момент и которые соответствовали твоим последним интеллектуальным исследованиям, несколько личных вещей, недоступные для официальных посетителей.
Я заранее прислала тебе букет лилий из Lachaume, который был выставлен на видном месте на ковре, и ты искренне поблагодарила меня за это, не обращая внимания на то, что это могло быть неуместно с моей стороны, но это не было так, я просто ценила твое внимание ко мне, и это было правдой.
Я не помню, говорила ли я тебе, что моим любимым шампанским было Florent Louis, специальное купажное вино из какого-то дома, который сегодня уже не существует, но именно его ты заказала для нас.
С тех пор, в мягкости этого осеннего дня и под воздействием наших бокалов, наш разговор начался так, как будто он никогда не должен был закончиться. Обед его не прервал, я сопровождала тебя на кухню, потому что ты решила, что мы не будем его заказывать, «чтобы нас не беспокоили».
Впервые мы немного поговорили о себе, вероятно, под влиянием шампанского. Но, возможно, не только из-за него. Я всегда старалась говорить о себе немного, не слишком много, проявляя ту же сдержанность, что и ты, но оставляя тебе свободу высказаться, если тебе хотелось.
Ведь нет лучшего общения, чем общение между друзьями. Ты знала, что я страдала от отсутствия отца, который был далеко, в наших колониях, и ты рассказала мне о своем отце, о своем детстве, о своей матери, о своих братьях, о своей стране.
Взглянув на часы, ты спросила: «Я тебя отвлекаю? У тебя есть другие планы на сегодняшний день?» «Я должна забрать дочь из школы, — ответила я, немного смутившись.
«Почему бы тебе не поехать со мной? Если ты свободна…»
Да, ты была свободна или освободила время, я так и не узнала, но твоя радость развеяла все мои опасения.
Мы дошли до моей машины, припаркованной на площади Клиши, на этой проклятой улице Лепик никогда нет мест! И вот мы уже едем по дороге в Буа-Коломб, на полном газу, потому что я очень опаздывала. На самом деле мы не опоздали.
Моя дочь, с ее философским нравом, без удивления встретила нас. Ты взяла ее рюкзак, положила его на землю и подняла ее с пола, прижав к себе так крепко, что мне стало больно. Я почти пожалела на мгновенье, что она моя, настолько сильно выражалось в тебе желание иметь ребенка, которое исполнилось для меня, и исключительность которого казалась мне несправедливой.
«Ты знаешь чайную поблизости?»
«Здесь нет, но, если хочешь, я знаю одну очень приятную в Париже, а потом мы отвезём тебя домой?»
«Я свободна до семи часов».
Моя дочь была в восторге, и вот мы уже направляемся к улице Риволи, к Angelina, бывшему чайному салону Второй империи, который в то время назывался Rumpelmayer и был переименован в Angelina, неизменная в своих традициях и оформлении темными деревянными панелями в стиле Наполеона III, но витрина которой была странным образом занята Домом Африки, демонстрирующим маски и керамику, которые скрывали от тех, кто не знал этого места, престиж интерьера.
Он славился лучшим шоколадом в Париже, некоторые из его столиков были зарезервированы на год, и каждый день его постоянные посетители обсуждали свои домашние дела, а точнее, вопросы, касающиеся их прислуги. Культовое место.
За другими столиками сидели студенты Sciences Pô, послы и министры восьмого округа, члены Государственного совета и Счетной палаты.
«Это великолепно!» — сказала ты мне радостно.
«И ты увидишь, что это очень вкусно, но для диеты…»
Я предвидела, что будет сложно припарковать машину. Но я не предвидела, что, чтобы добраться до улицы Риволи, нужно будет проехать по улице Сен-Оноре, и что на первом светофоре (он пропускал только одну машину, прежде чем загорался зеленый) напротив «Nain Bleu», очень привлекательного для детей магазина, который моя дочь знала очень хорошо, ни то, что она, полностью доверяя тебе, потеряла всякую сдержанность.
«Мы пойдем за моим слоном? ! ! ! »
Там для нее был заказан большой плюшевый слон, в костюме швейцара.
«В другой раз!»
«Нет, мы пойдем!»
Я знала, что ты так ответишь, и нашла ответ:
«Он никогда не поместится в машину!»
«Мы закажем доставку! Пойдем, пойдем!»
И вот мы на тротуаре, моя машина припаркована во втором ряду. Три ступеньки у входа в магазин, конечно же, моя дочь после школьного дня была слишком уставшей, чтобы их преодолеть, по крайней мере, так ты считала, и взяла ее на руки, чтобы сделать это.
Она была счастлива, ее мать так не делала!
Слоном уже было решено, мы вышли с дубликатом зоопарка Венсен в плюшевом исполнении! Не хватало только аллигаторов!
«Куда мне все это положить?» (Машина все еще припаркована во втором ряду, рядом огромные пакеты, громкий концерт клаксонов, рядом полицейские и доставка из магазина невозможна, мы не знали почему).
«Во двор», — сказала моя дочь, не теряя самообладания. — Я широко раскрыла глаза: «Во двор?»
«В Счетную палату, где работает мой муж».
Вот мы и на улице Камбон, судебный пристав приветствует меня, озадаченный моим транспортным средством, из окон которого торчат руки и ноги всевозможных пушистых животных, и мы паркуемся во дворе суда. Я переношу половину животного содержимого в машину мужа, и мы снова отправляемся в чайную, на этот раз пешком. Моя дочь держит за одну руку тебя, а за другую меня.
Затем мы все трое начинаем весело бежать.
Катерина не стала ждать, пока ей предложат столик. Она пошла к своему, как постоянная посетительница.
Ее непринужденность, даже невежливость заставляли тебя улыбаться с умилением. Однако, как и в случае с твоим племянником Луиджи, с которым я однажды встретила тебя, от тебя исходила как огромная нежность, так и серьезность, несомненно, вызванная чувством ответственности, всегда щедрой, но в то же время внимательной к возможным опасностям, исходящим как от внешнего мира, так и от человеческой природы, без жесткости, ты хотела защитить детей от их собственного избытка чувств.
Ты заказала чай, но Катерина возразила, восхваляя вкус местного шоколада.
Ты согласилась и также заказала «Мон Блан», фирменное блюдо Шантильи, украшенное кремом из каштанов, которое, как и шоколад, на протяжении веков способствовало репутации заведения.
«Я тебя предупреждала, диета здесь…»
«Ты начнешь завтра», — властно сказала моя дочь.
«Если ты так говоришь, то, наверное, ты права! Спасибо за этот день отдыха», — сказала ты, целуя ее.
Мы подошли к моей машине и увидели перед ней ошеломленного мужа, который бросился к нам, не заметив тебя.
«Ты что, с ума сошла, что это все такое?» — он указал пальцем на свою машину.
«Ничего, ничего», — сказал ошеломленный голос, «мне было приятно…»
«Извините», (он наконец заметил тебя, сидящую сзади с Кэтрин на коленях) «Мне очень жаль!»
«Уверяю вас, это было для меня большим удовольствием!»
«Для меня тоже!» (триумфально сказала Катерина)
Возвращение на Монмартр прошло в веселой, заинтригованной и ласковой перепалке вопросов и ответов между моей дочерью и тобой.
Шел дождь, но машина была освещена предрождественскими огнями.
Я высадила тебя на улице Лепик, Катерина вышла, чтобы поцеловать тебя, крепко обняла тебя, и ты помахала нам на прощание, как в твоих фильмах, открыв ладонь, а затем дважды согнув ее («Неизвестная из Гонконга» и «Шестой день») и с благодарной улыбкой. Я знала, что в этот день я сделал тебе прекрасный подарок в присутствии Катерины.
От Порт-де-Клиньянкур до Порт-де-Терн, а затем по всему бульвару Бино, раздавались твои песни, исполняемые не очень точно в порыве восторга, с грустью от окончания каникул, но на самом деле от гораздо большего, чем это.
