«Бывают дни… Бывают ночи», как сказал некий Клод Лелуш (с очень красивым именем), этот Мерлин-Чародей кино, который, подобно Франсуазе Саган, обладал даром раскрывать очарование (в магическом смысле этого слова) простых историй из повседневной жизни.
Я всегда сожалела, что он не снял тебя в одном из своих великих фильмов. Мне нравилось представлять, как ты живешь рядом с Анук Эме (которая ещё не была твоей подругой, но которую мы обе уже обожали), а почему бы и не в прекрасной истории с Жаном-Полем Бельмондо?
На данный момент тебе нужно было восстановить себя и, следовательно, переосмыслить свою жизнь и душу. А я вдруг поняла ответ на свой давний вопрос, что я могла предложить тебе во время наших первых встреч, но, следуя этике дружбы, не знала, как с этим быть: нас разделяли шестнадцать лет, но теперь я должна был тебя защищать, а значит не огорчать тебя ни своими откровениями, ни «жизненными вещами» в целом, при этом не показывать тебе эту «заботу» слишком явно, ведь ты решила стать взрослой, и я не должна была относиться к тебе как к маленькой девочке.
Кстати, я сама была очень незрелой в этом вопросе, что поняла во время своей работы смотрительницей в лицее, когда меня попросили заменить учителя философии «в последнюю минуту», хотя я только что получила диплом бакалавра. Моим ученикам было 21-22 года, а мне — 18! Хотя уроки философии в выпускном классе больше касаются истории философии, чем самой философии, я быстро поняла, что мне не хватает зрелости (страдания, радости, размышления о вере или о жизни в этом возрасте еще искусственны).
Не зная того, ты облегчила мне задачу: мы не виделись несколько лет, то ли потому, что тебя не было в Париже, то ли потому, что я сама должна была решать проблемы, от которых хотела уберечь тебя, ведь твоя душевная щедрость и чувствительность заставили бы тебя слишком близко принимать их к сердцу, а тебе на твоем пути были совершено не нужны мои проблемы. Иногда я задавалась вопросом, не помогает ли совместное переживание некоторых страданий больше, чем разрушает. В данном случае я решила защитить тебя, ведь жизнь не ждет, и иногда слишком долгие колебания, какими бы оправданными они ни были, делают окончательное решение уже неважным.
Мы не виделись, но ты часто звонила мне, даже писала письма. Я отвечала тебе. Разрываясь между Фрейдом и Верой, ты поглощала одну книгу за другой и просила меня прокомментировать их. Некоторые из этих книг я уже читала, но не все, поэтому я проводила ночи, изучая те книги, о которых ты упоминала, и благодаря тебе моя культура значительно обогатилась. Однажды вечером я предложила тебе прочитать книгу «Психопатология обыденной жизни», я находила эту книгу очень интересной. «Я ее давно прочитала!» Моя вина!
От тебя ничего не ускользало, и вопросы, которые возникали у тебя после прочтения, часто не находили у меня ответа, поэтому я просила тебя дать мне время на размышление, на что ты охотно соглашалась, при условии, что это не будет длиться вечно!
Шли месяцы, моя жизнь менялась. Я вышла замуж, а ты, казалось, постепенно выздоравливала: твой голос по телефону стал менее хрупким, более глубоким, более хриплым и немного надтреснутым; ты говорила медленнее, между твоей речью и ее предметом устанавливалась осмотическая связь, рожденная интенсивностью твоих размышлений.
Ты слушала музыку точно так же, сидя, положив голову на сложенные руки (поза, похожая на позу «Мыслителя» Родена). Мы обе разделяли это священное слушание, обе ненавидели «фоновую музыку», потому что, как ты говорила, «композитор заслуживает того, чтобы мы посвящали себя его произведению, не отвлекаясь на повседневную жизнь».
Кстати, композиторы, которых мы любили — Малер, Рихард Штраус (Вагнера ты не слушала до того дня, когда я решила предложить тебе послушать «Зигфрид-идиллию»), не страдали тихим звуком. Ты была покорена этим гимном, сочиненным для его жены, в исполнении оркестра под управлением дирижера Игоря Маркевича, а я, не терпящая никаких компромиссов в своих увлечениях, настаивала: «Он единственный, кроме Штрауса, кто умеет заставить скрипки петь». Тебе также понравилась симфония до минор Сен-Санса — музыка, которой Франсуаза Саган иллюстрировала свой фильм «Шелковые глаза».
На тот момент я еще не видела тебя и еще не знала, что той яркой улыбки, которой раньше светились твои глаза, больше нет.
Мы увиделись снова в 1970 году, я полагаю, после твоего отчаяния 1968 года, я уже потеряла счет времени.
Я пригласила тебя на обед к себе домой и остановилась на улице Лепик (моя машина не могла проехать по улице Оршам!). Ты пришла — очень худенькая, с очень светлыми, очень длинными, но гладкими волосами.
Ты похудела, как фигурой, так и лицом. Ты поцеловала меня и впервые обратилась ко мне на «ты», и то, что я обычно ненавидела, вдруг стало естественным между нами.
Я была горда тем, что принимала тебя у себя дома, не у родителей, а действительно у себя, и тем более тем, что у меня были достаточные финансовые средства, чтобы не чувствовать себя всегда обязанной тебе. Я знаю, что тебе было все равно, но для меня эта деталь была важна, и очень часто потом я испытывала большую радость, приглашая тебя в очень известные рестораны, которые по моей просьбе не приносили счет к столу, по японскому обычаю, элегантность которого следовало бы чаще брать за образец на Западе. Ты поступала так же, поэтому ни одна из нас не чувствовала себя неловко ни при каких обстоятельствах.
Пока мы ждали лифт, мы встретили сестру моих соседей — молодую девушку с синдромом Дауна и её гувернантку. Я хорошо их знала. Каролина была вежливой, весёлой и бросалась целовать меня, как только меня видела, иногда даже издалека, прямо на улице. Её гувернантка просто сказала: «Она вас обожает… У неё есть все ваши пластинки».
«Правда?» Ты обняла ее, но мы уже поднялись на второй этаж, где они жили.
«Хочешь автограф? Но мне нечем писать!»
Я сказала: «У меня есть идея получше. Поехали с нами?»
Они согласились, и ты широко улыбнулась.
«Наверняка у меня есть пластинка, которой у тебя нет», — сказал я Каролине, которая начала лихорадочно их просматривать. Все же нашлась одна: «Les couleurs de l’amour», которую она торжествующе вытащила из моей коллекции.
Ты написала: «Моей подруге Каролине. С любовью, Далида», и мы решили, что она вернется на десерт.
Между тем ты сказала мне, насколько иллюзорны все наши печали перед лицом такого несчастья, на что я ответила тебе: «Но нет, она счастлива, все ее любят, она постоянно смеется и не осознает этого несчастья. Жалко ее родителей, братьев и сестер, но в этой семье все основано на любви, потому что брат и его жена пообещали родителям, что будут заботиться о ней, когда их уже не будет рядом, чтобы присматривать за ней!»
«Тогда единственная проблема – это одиночество!» — ответила ты.
Я слишком быстро кивнула головой, но тут же пожалела о своем жесте, поскольку нужно было срочно найти более обнадеживающий ответ.
— Нет, сознание, которое у нас есть!
— Тогда достаточно изменить это сознание!
— Да, эту глубокую убежденность, — ответила я и, чтобы избежать неловкости, процитировала Элюара: «У их ног отчаяние будет выглядеть прекрасно, как победы без будущего, как ореолы под прекрасным голубым небом… И солнце снова засияет, как мимоза!» («Град скорби»)
— Да, ты права, — сказала она с грустью. Да, ты права, — повторила она решительно.
Я не осмелилась добавить: «Страдание делает тебя сильнее, когда ты его принимаешь» (Сент-Экзюпери — «Цитадель»)
«Надо попытаться построить из его пепла собор», — ответила ты мне.
Еще слишком рано, Дали?
Ты поинтересовалась моей новой жизнью, моим мужем, которого ты, конечно же, не знала, по-прежнему робко, и я успокоила тебя насчет нескромности, которую могли бы предположить твои вопросы. Ты сделала мне комплимент по поводу оформления квартиры:
— Как мило, что ты украсила всю стену занавесками, а не ограничилась только дверями и окнами!
— Да, но я украла эту идею у тебя!
— ????
— Ты сделала тоже самое в своей комнате…
— Ты никогда не была у меня дома.
— Нет, но я видела твой дом в «Jours de France».
И через несколько дней ты приняла меня в своем доме.
А Каролина последовала за тобой спустя несколько лет, тридцать первого декабря, потому что в некоторые вечера, в некоторых больницах, лучше быть «нормальным» и перебрать с выпивкой, чем быть умственно отсталым и получить сердечный приступ, чтобы попасть в реанимацию.
Такова жизнь, таковы люди.
Но, может быть, вы обе смеетесь, глядя, как я все время исправляю свои опечатки?
«Было бы хорошо», как говорит Клаудия Кардинале в фильме «Улица Паради, дом 588»
