Она часто питалась воздухом. Она радовалась, что теряет свои округлости: они выглядели чересчур восточными. Джузеппина писала:
«Хорошо ли ты ешь?»
Ее дочь нравилась ей пухленькой.
Иоланда была разочарована, но никогда не теряла веру в себя. Она думала:
«Это на шесть месяцев. Столько надо продержаться»
Каждый прожитый день был битвой, в которой она проигрывала и побеждала. Она плохо говорила по-французски, плохо знала Париж, ей случалось заблудиться, когда она шла на пробы.
Покидая Каир, она была уверена, абсолютно уверена, что судьба ждет ее в Париже. Она верила в судьбу. Она всегда будет в нее верить. Бывает, что выпадает шанс. Он выпадает один раз, изредка два, и надо суметь поймать его на лету. Она задаст себе этот вопрос лишь гораздо позже: а что случилось бы, если бы она прислушалась к страхам своей матери и осталась в Каире? Но она не прислушалась: судьба назначила ей свидание, она пришла, но теперь выходило, что судьба ее подвела…
А там все получилось так просто! Неужели она присоединится к когорте экс-звездочек, быстро забытых надежд одного сезона, которые цепляются за прошлое?
«Шесть месяцев», повторяла она про себя, «шесть месяцев». По вечерам она плакала в своей кровати. Днем она ела все меньше и меньше, экономила на всем. Кофе с круассаном на террасе стал роскошью. К унижениям она привыкала не так легко. «Вам напишут» — но, разумеется, ни разу не написали. Усталость от странствий по Парижу. Единственное платье — а ведь надо было казаться шикарной, чтобы тебя заметили в модных кабаре. Улыбаться так, что болели скулы, и скрывать своё разочарование, потому что просители не имеют права на состояние души. И самое худшее из всего: возвращаться по вечерам в свою пустую и холодную комнату.
И все-таки она не теряла времени даром. Она слушала, она наблюдала. Ее французский становился лучше. Она частично избавилась от своего акцента, но продолжала перекатывать звук «р». Это было сильнее её, и тем лучше: у каждой звезды должен быть узнаваемый изъян, который становится символом ее образа. Она привыкала к французскому обществу. Для тех, у кого нет ничего, Париж был огромным спектаклем.
Полковник Видаль сделал для нее по крайней мере одно. Марк де Гастен рассказал ему о голосе Иоланды. Полковник признал, что это верно, и посоветовал ей работать над ним. Он устроил ей встречу с двумя или тремя профессорами вокала. Она охотно отправлялась на уроки, потому что долгие дни трудно было заполнять. Одной красоты было недостаточно, она нуждалась в других козырях. Ее учили петь вокализы и работали над ее дикцией, она видела, что ее техника улучшается, но страдала от неловкости. Ей указали на другого профессора, Ролана Берже (Roland Berger). Гениальный безумец, нелюдим с трудным характером, который работал только с теми артистами, в которых верил. Его репутация не красила его. Тем хуже. Его интересовало только одно: выявлять талант.
Разумеется, он не верил во вновь прибывшую. Ему представили её так:
— Она из Египта, это очень красивая девушка. Едва ли талантлива, но может делать деньги.
Однако когда она вошла, он был потрясен. Его поразила её энергия, её энтузиазм.
— Она была великолепно сложена- скажет он. — И светлая, как луч солнца в ателье.
Ее волосы, похожие на ночные волны, ее цыганские серьги, ее платье, алое, как страсть, которую она олицетворяла… Он сел за пианино, а она напевала. Он подумал, что она не умеет петь. И все-таки, этот тембр…
Она не умела ставить голос, но ее естественность была преимуществом. Что-то подсказало Ролану Берже не выпроваживать за дверь вновь пришедшую. Он сказал себе, что ему в руки попал необработанный алмаз.
Из книги: «Далида. Мой брат, ты напишешь мои мемуары» — Катрин Риуа (перевод с французского языка Ирины Лиминг)
Время крутых яиц — предыдущая глава
