С одной стороны, меня даже не так взволнована мысль о том, что ты мне позвонишь, как мысль самой набрать твой номер повергала меня в ужасное беспокойство.
Но в конце концов я решилась, чтобы не разочаровать тебя, и особенно убедиться, что ты не сочтешь мою застенчивость равнодушием.
С другой стороны указанное тобой время было «в принципе» временем школьного урока, поэтому мне пришлось «прогулять», как говорили дети в то время, и найти телефон, потому что сотовых телефонов еще не было, а идея использования таксофона со всеми вытекающими отсюда рисками ужасала меня.
Мои друзья с радостью подыграли бы мне, но я ни за что не собиралась делиться с ними таким прекрасным секретом. Необходимость — закон, и я доверилась своей учительнице истории, к которой я испытывала примерно такое же восхищение, какое я испытывала к тебе. Без колебаний она дала мне ключи от своей квартиры, «откуда я могла бы звонить, не беспокоясь», но вернула меня к реальности, которую я совсем не ожидала: «о твоем отсутствии в школе твои родители будут уведомлены». Эту проблему я решила, признавшись, «что провела день с мальчиком».
И вот я стою перед черным телефоном и набираю твой номер, и каждая цифра символизирует господство моего страха, говорящего мне: «Стой, это сон, ты будешь выглядеть смешно». Раздается гудок, и происходит то, чего я по своей наивности совсем не ожидала:
Ответила не ты.
— Я правильно позвонила мадам Далиде?
— Да, но ее сейчас нет, — ответил нетерпеливый женский голос, который, как я позже узнала, принадлежал Рози, которая в остальном была очаровательна, но всегда перегружена работой и подозрительна, что легко понять.
— Кто ее спрашивает?
Я назвала свое имя и мне сказали, что сообщение будет передано Далиде. Я покинула квартиру своей учительницы в полной уверенности, что больше никогда о тебе не услышу.
В следующее воскресенье в десять часов вечера ты была на другом конце провода: «Я свободна для обеда, а вы?»
Конечно, я была свободна!
— У меня встреча в три часа. Не хотите встретиться в ресторане в 12:30? У нас будет время поговорить. Я пришлю кого-нибудь за вами. Куда бы вы хотели пойти?»
— О нет, я приду сама, не беспокойтесь!
И, чтобы не тратить твое время, я предложила ресторан, расположенный в конце улицы Лепик, названия которого я уже не помню, за исключением того, что он специализируется на юго-западной гастрономии.
— Если хотите, я зарезервирую столик, — сказала я, помня о вашей анонимности.
— Хорошо, это здорово, увидимся позже.
Разумеется, я придумала предлог для своей семьи, что я обедаю в гостях у друга, что было не очень хорошо воспринято, — в данном случае это было весьма относительное мнение, учитывая события, которые я переживала.
Я решила пройти пешком от вокзала Сен-Лазар от Монмартра и не задавать себе вопросы, которые возникали и усиливали мою тревогу, например: «Как мне найти тему, которая ее заинтересует? Как мне не разочаровать ее, ту, которая по какой-то неизвестной причине посвящает мне свое драгоценное личное время?»
Монмартр тогда все еще был провинциальной деревней. Возможно, ты не была единственной знаменитостью, которая там жила, но там было тихо, особенно по воскресеньям, когда парижане приходили побродить по улицам в поисках очарования и аутентичности, которые другие районы давно утратили. Холм странно контрастировал со своими окрестностями — Пигаль и площадью Клиши, с их суетой, призванием к разврату и уродству, которые казались библейским образом, обобщающим низость людей у подножия чуждой им святыни.
В начале улицы Лепик атмосфера менялась по мере подъема по ней. И в тот день это было нелегко, потому что шел снег, и каждый скользкий булыжник был преодолен как победа над возможным падением.
Ты проделала этот опасный путь в обратном направлении, идя по улице д’Оршам в белой шубе с воротником-шаром и в туфлях на шпильках, определенно неудобных в такую погоду. Когда ты приблизилась ко мне, я увидела снежинки на твоих покрытым лаком волосах и широкую улыбку.
— Не слишком ли трудно было приехать в такую погоду?
— По скользкой дороге легче подниматься, чем спускаться.
Ты рассмеялась, и мой страх прошел.
Нас проводил к нашему столику почтительный и сдержанный официант. Под пальто на тебе был надет бирюзовый трикотажный костюм, который предвещал стиль Courrèges — единственный кутюрье, который к счастью, понимал, что зима и так довольно серая, чтобы ее еще больше омрачала одежда от-кутюр.
— Давайте сделаем заказ, — сказала ты, и мне показалось, что ты хочешь сделать это как можно быстрее. Но нет, ты долго задерживалась над каждым блюдом, спрашивая, что мне понравится, и как велико было мое удивление, когда ты выбрала фаршированную гусиную шею и утиное конфи!
— Завтра я начну соблюдать диету, — улыбнулась она на мой недоверчивый взгляд.
Десерта у нас не было, но в качестве аперитива мы пили шампанское и очень насыщенное красное сухое вино Cahors.
— Так вы хотите петь?
— О нет! Мне доставляет огромное удовольствие скромно подражать вам, но я люблю только вас, и у меня нет ни вашего таланта, ни вашей красоты.
— Что же вы хотите делать дальше?
Я рассказала ей о противоречии, которое было во мне: я хотела иметь парикмахерский салон, не прекращая учебы, потому что хотела знать все, но в то же время совмещение учебы с профессиональной жизнью казалось мне абсурдом.
Ты слушала меня с бокалом в руках, которые напоминали мне руки Листа — огромные, нервные.
— Вам следовало бы играть на пианино такими красивыми руками.
— Я не очень хорошо разбираюсь в сольфеджио.
И, словно мой комплимент прервал важную тему, ты взглядом попросила меня продолжать.
Во время разговора я заметила у тебя то самое выражение лица, которое я потом много раз замечала во время наших встреч и даже во время интервью: ты была чрезвычайно внимательна, голова слегка наклонена вперед, взгляд устремлен на собеседника, как это иногда делают иностранцы, которые не очень хорошо понимают наш язык.
На самом деле ты очень хорошо говорила по-французски, но ты впитывала то, что исходило от собеседника, ты слушала «изнутри». С тех пор я больше никогда не испытывала такого впечатления, что меня действительно понимают в истинном смысле этого слова, что вы вызываете такой интерес, что вы вдруг ощущаете, что стали кем-то важным.
Итак, я начала доверять тебе, и ты живо отреагировала, когда я упомянула об отсутствии привязанности, в которой я жила, я говорила и говорила, пока внезапно не остановилась в смущении, осознав свою эгоцентричность. Затем, как обычно, ты избавила меня от сомнений:
— Я очень тронута тем, что вы доверились мне, надеюсь, вы будете делать это снова…
— Я бы никогда не осмелилась просить вас о таких откровениях!
— Кто знает? Дружба взаимна. Это правда, я не так легко открываюсь, но мы еще увидимся, не так ли?
— Я бы никогда не осмелилась вам позвонить!
— Тогда я это сделаю, будьте уверены!
И мы разошлись в разные стороны, вверх и вниз, но сначала ты поцеловала меня в обе щеки и помахала мне рукой, балансируя на каблуках по ледяным булыжникам улицы Лепик.
Мы не сразу увиделись потом, но ты позвонила мне, как и обещала, и наши разговоры были такими доверительными, что я больше не чувствовала себя одинокой.
Продолжение следует.
