Ты часто звонила мне, иногда из Парижа, иногда издалека. Но расстояние, которое иногда влияло на твой голос, никогда не изменяло той глубокой и искренней привязанности, которую ты проявляла ко мне, к моему удивлению, потому что, хотя я любила тебя как мать, как старшую сестру, я знала, что нас, испытывающих подобные чувства, тысячи, и не всем повезло быть настолько привилегированными.
Инстинктивно я никогда не говорила с тобой о твоей работе. Я говорила о песнях, которые мне нравились, конечно, не о тех, которые мы слышали в эфире, а о других, очень красивых, которые не имели проблемы «коммерциализации». Это было не то, чего ты от меня ожидала. Я убеждалась в этом каждый раз, потому что ты быстро благодарила меня, и мы говорили о других вещах. Этими другими вещами были следующие темы. В последний год обучения в старшей школе мой замечательный учитель философии рассказывал нам о своем любимом авторе: Сент-Экзюпери, которого дети и он сам называли «Сент-Экс», если я правильно помню.
Увлеченная авиацией, я прочитала «Ночной полет» и все другие произведения, иллюстрирующие эту сказочную карьеру. Но больше всего меня потрясли «Маленький принц» и «Цитадель», символы и философия которых были одновременно и символичны, и поэтичны.
Я учила наизусть отрывки и цитировала их тебе, и тебе это очень нравилось. Очень долгое молчание с твоей стороны телефонной линии, которая нас связывала, говорило о том, что ты впитывала это, думала, прежде чем задать не просто вопрос, а вопрос, который возникал у тебя и который каждый раз был для меня доказательством того, что твои поиски жили в тебе задолго до трагедии Сан-Ремо, и, прежде всего, что они были прожиты по-настоящему, а не из-за жажды эрудиции вместо образования, которое ты не получила.
Дома мои родители больше не считали нашу дружбу чем-то вроде позора для семьи. Иногда я рассказывала им о наших беседах, и они быстро поняли, что мир «варьете» не вторгается в их дом; они начали уважать тебя.
Однажды ты пригласила меня на обед. Я была в восторге, но в моем понимании была моя очередь пригласить тебя, хотя я не могла себе этого позволить, будучи студенткой, потому что не могло быть и речи о том, чтобы пригласить тебя в недостойное тебя место.
Я подняла этот вопрос на семейном ужине, и мне предложили пригласить тебя на обед к нам домой. Мои родители предложили приготовить для нас еду, которая, как я знала, будет очень вкусной, и предоставить нам дом на тот день.
Я позвонила тебе, чтобы предложить это, к счастью, ты подняла трубку сама. Конечно, ты протестовала, но сдалась перед моей решимостью.
Я должна был сказать тебе, но забыла, что моими любимыми цветами были белые лилии. Я почти не удивилась, увидев огромный букет лилий, а также еще один букет великолепных роз, предназначенный для хозяйки дома, с двумя открытками, на которых было написано простое послание: «Спасибо, что приняли меня».
Эта скромность, эта элегантность — это была ты, просто ты, полностью ты. И я плакала от умиления.
Но я не позволяла себе расслабляться, потому что, если я и не помогала готовить блюда, то готовила хрусталь и столовое серебро для особых случаев и накрахмаливала скатерти и салфетки, с гордостью и небольшим страхом. Ты приехала на такси, и я ждала, пока ты войдешь в дом через сад, чтобы никто тебя не увидел. Погода стояла весенняя, как и твое платье с цветами, а твои теперь уже светлые волосы стали еще длиннее, и только твоя челка скрывала великолепный лоб, что мне не нравилось. И я тебе об этом сказала!
«Да, конечно, но мне приходится много двигаться, и ты видишь, что мои волосы не держатся, они всегда падают мне на лицо!» — сказала ты мне, громко смеясь, потому у меня было тоже самое и вызывало много критики со стороны моей семьи.
Ты восхищалась столом и благодарила меня за такую заботу. И тут внезапно я смутилась, потому что не хотела, чтобы ты увидела связь между этими приготовлениями и своей славой. Я сказала тебе прямо: «Это наш способ праздновать с теми, кого мы любим», и ты встала и подошла поцеловать меня в обе щеки. Затем ты снова заняла свое место и попробовала аспарагус под соусом муслин, пирог с лососем, тушеную баранью ногу и десерт «плавающий остров», который я приготовила сама.
На этот раз мы говорили не о Сент-Эксе, а о моих подростковых увлечениях. Я доверила тебе свои самые сокровенные, но очень банальные мечты и сомнения относительно важного выбора в жизни: быть ли мне домохозяйкой и матерью или построить успешную карьеру. Мы пришли к единому мнению, что выбор неизбежен.
Я не задавала тебе вопросов о твоей жизни, но ты сумела говорить о своем опыте, не ссылаясь на него, не говоря о себе. Всегда с той же скромностью и честностью. И эта улыбка, улыбка ребенка, который восхищается всем, отношением к тебе, солнцем на улице, эта сияющая улыбка, ведь мы еще не знали в тот момент, что тебя ждут темные дни.
Однако, когда мы обсуждали культурные или общие человеческие темы в обыденном смысле этого слова, меня удивило серьезное и внимательное выражение твоего лица и серьезность твоего голоса, свидетельствующие о твоем подходе ко всему.
Ты никогда не смеялась над моими подростковыми порывами, моими страстями, моими безапелляционными утверждениями, ты принимала пылкость моего возраста и моего характера, надо сказать, с такой снисходительностью, какой я даже не могла себе представить! Рядом с тобой я чувствовала, что существую, чувствовала, что я являюсь кем-то, в дружбе и любви это самый прекрасный дар, который можно получить.
Мы провели вместе весь день, и ты пожелала зайти в мою комнату, где ты увидела, не говоря об этом, полную коллекцию твоих пластинок.
У меня дома была не звезда, а моя подруга Далида, но прежде всего Иоланда, и я думаю, ты всегда была мне благодарна за то, что я никогда не просила у тебя автограф.
(Ты мне это сказал) никогда не следовать за тобой во время турне, никогда не просить у тебя билеты на концерты и не приходить к тебе за кулисы. Я ходила на твои концерты, но не рассказывала тебе об этом.
Между нами существовало что-то еще, и я верю, что я была частицей твоего бегства, без всяких претензий с моей стороны, ты нашла со мной настоящую жизнь, жизнь обычного человека, а значит, и свою собственную, тайную.
Я начала понимать, не переставая удивляться, что и я могу что-то дать тебе, очень скромно, но уверенно. И я не преминула попытаться оправдать твои ожидания, оставаясь собой, обращаясь как к сестре, упавшей с неба, из-за всех ее качеств, но только не из-за ее известности, которая связывала нас все больше и больше, все лучше и лучше.
А потом был Сан-Ремо.
Я решила не писать об этом здесь, просто скажу, что я разрывалась между желанием тебя навестить и страхом тебя потревожить. Поэтому я сделала то же, что и позже для одного друга, который был болен раком и лежал в больнице. Я прошла мимо, не заходя, чтобы вселить в него силу моей дружбы. Я была около госпиталя Фернан-Видаль, и как назло, вышел Люсьен Морисс. Не раздумывая, я подошла к нему, сказав, что я твой друг, но что никто вокруг вас меня не знает, и что я не знаю, следовало ли мне приходить и прочее.
Он взял меня за руку и сказал: «Пойдем со мной». Я не буду говорить больше об этих моментах, слишком болезненных и слишком личных для нас обеих.
Продолжение следует.
