Выражалась и другая сторона образа. После смеющейся Далиды и плачущей Далиды появилась Далида в гневе. «Я — комок нервов». Нормально, когда вспышка звезды сопровождается взрывами.
В песне «У тебя не слишком хороший характер» речь идет и о ней самой. Она всегда умела высмеивать свои недостатки в песнях, как и позже:
Говорят, что с моим акцентом
Я пою воркующие песни,
Это правда,
Говорят, что я бью своих музыкантов,
Это правда,
Но, как говорила Мистингетт,
«Я такая, какой меня создал Бог»,
И я не была бы Далида,
Если бы не была такой.
Из-за сильного напряжения ее волнение превращалось в ярость. Это была другая сторона ее стремления к совершенству.
«Есть ли большая зануда, чем я? Да, Марлен Дитрих». Марлен, с которой ее сближала утонченная женственность, хриплый голос и уверенный стиль. Война рано приучила Люсьена подавлять опасные проявления чувств, казаться внешне ровным. Он предпринимал большие усилия, чтобы управлять своим гневом. Результат: пар долго накапливался, но когда кастрюля закипала, получалось еще больше шума.
Те, кто хорошо ее знал, не одобряли этого, но научились понимать. Когда Далида пела, она была в другом мире, выше земли, куда ее поднимали ангелы. Но ангелы не давали ей парашюта. Ее подруга Жизель Колин переживала, когда смотрела, как она уходит со сцены. Она была похожа на сомнамбулу, она ничего не видела, не слышала, что происходит вокруг нее за кулисами. Она все еще была в эфире. Постепенно она возвращалась на землю, утомленная, как космонавт. Сцена была ее планетой, ее наркотиком, ее вином. Она зависела от сцены. Спуск был очень жестоким.
Когда концерт кончался, никто не осмеливался войти в ее ложу первые двадцать минут. Ее оставляли одну, ожидая, пока она успокоится. Если хоть что-то не ладилось — не так упал занавес, плохо стоял микрофон — она яростно ругала реквизиторов и рабочих сцены. Она бросала свой микрофон, а при случае давала виновнику пощечину. Ее гнев сравнивали с гневом Каллас, тоже брюнетки, тоже красивой и тоже неуравновешенной — к тому же Далиду называли «Каллас варьете».
Она начала понимать характер Пьетро и его безумные вспышки, из-за которых она возненавидела его. Она унаследовала этот характер. На сцене она вспоминала его, она одновременно была Пьетро и дивой. Она поняла, что припадки Пьетро выражали сильное страдание, чувство бессилия перед жизнью. Когда он умер, ее глаза были сухи: это сейчас она начинала его оплакивать. Она оплакивала его в своих песнях, и это горе придавало им глубокую искренность, которую публика так чувствует.
Через полчаса после вспышки она приносила извинения, раскаивалась так искренне, что ее прощали. Потом шла и выпивала стакан вина с рабочими, на которых она накричала, и которые, несмотря ни на что, ее очень любили.
Однажды вечером, во время гастролей по провинции рядом с Парижем, Люсьен сопровождал ее. Без предупреждения он сделал ей сюрприз: «ложный занавес». Занавес упал перед последней песней, это была манера подразнить публику, заставить ее звать тебя. Люди зааплодировали: «Ещё, ещё!» Они знали, что артистка вернется.
Далида не любила такое кокетство. Когда она выходила на сцену, то хотела петь до конца, и возвращалась потом только для того, чтобы поблагодарить.
Далида толкнула его в оркестровую яму — место такого ненавистного и такого любимого отца. Она очень скоро извинилась, и Люсьен стерпел. У нее в голове зажигалась красная лампочка: «Внимание». Но она всегда была из тех, кто только разжигает огонь.
Обратной стороной ее ярости была целеустремленность. Она нуждалась в этом, поскольку давление не позволяло расслабляться. В октябре 1958 года у нее начался процесс с полковником Видалем. Он не только стал ей бесполезен, но и стеснял, и к тому же по-прежнему получал обычные проценты. Будучи наивной дебютанткой, она легкомысленно подписала контракт, и должна была платить ему 20 процентов своих прибылей.
Когда на нее нападали, она защищалась, но потом возвращались сомнения. К счастью, с ней были друзья, как великодушный Жильбер Беко, который оказался опорой. Он помогал ей советами.
В январе 1959 года она добилась большого успеха на итальянском телевидении. Это был ее первый концерт на полуострове. Она все еще считалась там «французской звездой», она станет там «Маньяни песни». Итальянцы, любители сексуальных девушек, не остались бесчувственными к ее безупречной физической красоте. Ее любили за непосредственность: она пела будто для удовольствия, как те, кто поет на улице.
Экзамен перед итальянской публикой был очень важен. С этой страной у нее началась сложная история любви с недоразумениями, разрывами и примирениями, которая отражала историю ее семьи.
Из книги: «Далида. Мой брат, ты напишешь мои мемуары» — Катрин Риуа (перевод с французского языка Ирины Лиминг)
Гастроли — предыдущая глава
