Темноволосая и улыбчивая, малышка Иоланда отличалась необъяснимым обаянием, от которого таял ее отец, а Джузеппина – Пеппина для близких – лелеяла ее. Жара и отсутствие гигиены у крестьян, которые привозили овощи, молоко и мясо, были опасны для младенцев. Родители боялись обезвоживания, дизентерии, лихорадки. Но когда девочке было десять месяцев, и в ее глаза попала инфекция, они не слишком обеспокоились. Это часто бывает, и это можно вылечить: «Обычная офтальмия», сказал местный доктор. Мухи, ветер из пустыни, избыток солнца? Он посоветовал завязать ребенку глаза на сорок дней. Радикальная мера. Если защитить глаза таким образом, они наверняка вылечатся.
Маленькая девочка не понимала, почему на нее опустилась ночь; эта черная повязка мешала ей и раздражала. Она сорвала ее. Джузеппина повязала снова. Иоланда упорно сорвала ее опять. Пришлось связать ей руки. Она кричала до изнеможения, она задыхалась. Она посинела, как при рождении. Эти крики ужаса и ярости разрывали сердце родителей. Когда у нее кончились силы, ее всхлипывания, полные отчаянной покорности, стали еще жалобнее. Наконец, она уснула, побежденная. Родители печально рассматривали личико, мокрое от слез, все еще сведенное судорогой. Они с трудом сдерживались, чтобы не снять повязку и не прекратить эту пытку своего ребенка. Но простые люди в то время, когда болезнь и смерть казались еще такими грозными, не оспаривали указания врачей.
Лишившись зрения, ребенок сосредоточился на звуках. Пеппина замечала: когда звонили колокола соседней церкви или когда раздавалось пение муэдзина, девочка затихала и поворачивала голову в этом направлении. Успокоившись, она слушала.
Пеппина стала петь ей песни. Пьетро придумывал колыбельные на своей скрипке. Эффект был волшебным. Иоланда, свободная, гуляла в великолепном саду музыки. Отец очарованно воскликнул, что у него хорошая дочка. Как ни одно другое искусство, музыка разговаривала с одинокой душой. Для той, которая это поняла, все вокруг стало мелодией. Даже крики старых ослов складывались в песню. Отчаяние открыло ей ворота в королевство, где позже она станет королевой.
Иоланда не могла перестать искать свет. Ночью шум на улице и в доме затихал. Только лай собаки порой нарушал мрачную пелену тишины. Для ребенка с завязанными глазами не было больше ни дня, ни ночи. Снаружи слышались спотыкающиеся шаги пьяницы или быстрая походка запоздалого прохожего. Шум открывающейся двери означал долгожданное возвращение Пьетро. И снова ребенок заплакал. Отец сказал несколько успокаивающих слов, склонившись над кроваткой:
— Это чтобы ты была красивой. Чтобы у тебя были прекрасные глаза. Глаза египетской царицы, глаза Нефертити.
Девочка еще не понимала этих слов, но они остались с ней. Дружеские слова. Навсегда.
Отец ушел. Его шаги замерли. Он лег спать. Мир снова стал немым. Тишина имела цвет пустыни. Секунды убегали, как песчинки, стекая в никуда. Пустыня была бесконечной, невообразимой. Ее смертельный мрак сопровождался безжалостной музыкой ветра. Эта музыка походила на грохот небытия.
Для ребенка, который мог только слушать, тишина во все эти долгие ночные часы становилась неотвязной. Как белый шум, наполняющий голову.
Возвращался день, такой же темный, как ночь, но отмеченный знакомыми шумами. И запахи: аромат кофе или одеколона Джузеппины, которая наклонялась над дочерью. Она кормила ее в темноте, убедившись, что повязка на месте. Потом она ушла.
Позже Далида будет бороться с возвращением ночи, этой предательницы. Никогда нельзя быть уверенным, что ночь уйдет и уступит место заре. Она будет бороться с помощью потоков света и музыки. Она будет соблазнять темноту, как неустанная рассказчица из «Тысячи и одной ночи».
Из книги: «Далида. Мой брат, ты напишешь мои мемуары» — Катрин Риуа (перевод с французского языка Ирины Лиминг)
Нелегкий Рассвет — предыдущая глава
