Настал судьбоносный день «Номера один завтрашнего дня». За кулисами она ждала своей очереди, одетая в длинную атласную тунику из Виллы д’Эсте. Ее лицо было почти таким же белым, как платье. Она должна была спеть одну песню. Она пошла на риск, выбрав «Чужестранку в раю» («Etrangére au paradis»). Она знала, что ее будут сравнивать с Глорией Лассо, но хотела воспользоваться модой на латинских певцов «с акцентом», чья экзотика волновала публику, немного уставшую от бесконечной простоты артистов французского кабаре. Страна строилась заново, серый пейзаж послевоенного времени уступил место эйфории экономического бума, Нормандия вышла из моды, ее сместил Лазурный Берег, и, как спел Шарль Трене в «Nationale 7»:
Париж стал всего лишь предместьем Валенсии,
И пригородом Сен-Поль-де-Ванс.
Чтобы восстановить здоровье, французы нуждались в солнечных ваннах, и Далида была тем, что нужно: солнечная ванна. И она покажет это.
Возьми меня за руку…
И конечно, в тот вечер здесь, в зале, был человек, который возьмет ее за руку, эту чужестранку, чтобы отвести в рай.
Она чувствовала, что ее будущее решится сегодня вечером, но не знала, что оно разыгрывается в игре «421». Ведь пока она дрожала, двое мужчин сидели за столом в Романском баре рядом с Олимпией, на улице Комартен.
Эдди Барклай был скорее южанином с виду, у него было круглое лицо с тонкими чертами, победоносный взгляд и элегантные усы, а лоб еще не начал лысеть. Спортивная подтянутость на американский манер, медленные жесты — еще не говорили слова cool — глядя на этого плэйбоя, кто мог представить себе опасного коммерсанта?
Другой, Люсьен Морисс, был нескладным блондином с неправильным носом, с прической эстрадного певца, с застенчивым и нежным видом. Глаза, еще более синие, чем у его приятеля, говорили о живом уме, а тягучий голос выдавал парижанина, несмотря на англо-саксонскую небрежность в одежде. И все-таки в этом худом, почти безобразном лице, было что-то от славянского очарования…
Двое мужчин любили музыку и игру. Они были друзьями, что вовсе не мешало делам, скорее наоборот. Тем более их таланты дополняли друг друга. Эдди сначала играл по ночам в клубах на пианино, а потом решил производить пластинки. Он начал с пятидесяти тысяч франков. Они с женой делали все сами в своей студии на улице Перголез. Они наклеивали этикетки, упаковывали и хранили пластинки в ванной, и доставляли их на трехколесном грузовом мотороллере.
Николь Барклай тоже была личностью. Находчивая и энергичная, она понимала, как и Эдди, что будущее принадлежит долгоиграющим пластинкам. Они были без ума от джаза, а Николь любила путешествия. Она вывезла из Америки сто килограммов бронзовых матриц: Диззи Джиллеспай, Чарли Паркер… Французские производители пластинок отказывались верить этому. Пате Маркони согласился, в конце концов, сотрудничать с Барклаем, но все-таки не одобрял его методы. Инженеры ничего не знали об этом, а матрицы вошли в моду. Именно так Эдди вскоре станет «королем пластинок»…
Жизнь Люсьена Морисса была более сложной. Он родился в 1929 году, единственный сын скорняка польского происхождения. Война нанесла мальчику неизлечимую травму. Его родителей забрали в направлении «Ночи и тумана», и отец больше не вернулся. В тринадцать лет Люсьену пришлось зарабатывать на жизнь. Кое-как получив свидетельство об образовании, он устроился в спортивный магазин шить футбольные мячи. После Освобождения он стал работать с коллекцией пластинок на радио. Его наняли за красивый почерк, и он занимался сортировкой, этикетками… Тщедушный сирота, который навсегда сохранит тоскующий взгляд при своей широкой улыбке, хотел — как и Далида — взять реванш. Он обладал упорством тех, кого жизнь не сумела сломать. На радио он за всем наблюдал и понимал все. В семнадцать лет он стал самым молодым продюсером во Франции. Он был приверженцем новой идеи, которая произвела сенсацию: классическая музыка в современной обработке. Пьер Сабба заметил Люсьена и привлек его на «Европу 1», только что появившуюся радиостанцию Луи Мерлина. Он станет там художественным директором. «Европа 1» располагалась в богатом квартале, на улице Франциска I. На самом деле она могла похвастаться только длиной волны: 1847 м. Скоро все будут знать эту цифру наизусть… Но сейчас в «Европу 1» почти никто не верил. В журналисткой среде насмехались:
«Этот Мерлин, он ненормальный! Через два месяца он разобьет себе лицо…»
«Европа 1» существовала за счет рекламы, что казалось невероятным. На ней передавали информацию и песни — много песен. У Люсьена Морисса было чутье. Он продвинул на своих волнах Глорию Лассо, испанку с горячей кровью, а потом Мари-Хосе Невилль (Marie-José Neuville), юную мечтательную девушку с косами и гитарой — не говоря уже о Саше Дистеле (Sasha Distel) и его «скубиду»… У него были некоторые проблемы с Глорией, чей стиль казался ему немного старомодным, и он искал новое имя, чтобы прославить радиостанцию. Он хотел, чтобы можно было сказать: «ее создала «Европа 1»…
Барклай верил в новые пластинки на 45 оборотов с четырьмя песнями. Морисс верил в новое радио и его технику назойливой рекламы. Кокатрикс же верил в новых певцов. Началась культура имиджа. Кино царило над человеческим воображением, потом его сменит телевидение. Наступала эпоха трансляций. Певцы должны были иметь голос, но также играть на эмоциях, красоте, движении, ритме…
Эти люди нового поколения нуждались в новых артистах, чтобы воплотить в жизнь свои мечты. Но в то время, когда все казалось возможным, они верили еще и в дружбу, в красивую жизнь. Время приятелей… Преуспеть, развлекаясь… Каким далеким все это кажется сегодня…
Из книги: «Далида. Мой брат, ты напишешь мои мемуары» — Катрин Риуа (перевод с французского языка Ирины Лиминг)
Ожидание по вечерам — предыдущая глава
