В то время как твои хиты захватывали радиостанции и улицы (художники все еще пели со своих лестниц, и почти все итальянцы взывали к тому маленькому Бамбино, чей несчастный роман печалил матерей семейств, толкающих перед собой свои коляски), Франция меняла свою конституцию, а де Голль простирал свою мощную, патерналистскую тень над нашей страной.
Брижит Бардо подводила свои большие глаза черной тушью, ее белокурые локоны рассыпались по плечам в образе Венеры Ботичелли, а искусный начес делал ее на целых десять сантиметров выше.
Балетки и короткие цветочные платья, раздутые пышными подъюбниками, придавали женщинам юный вид, освобождавший их из оков роковой Греты Гарбо, очень красивой, но жесткость которой уже была не в моде.
Ты тоже следовала моде: твой макияж стал более утонченным, платья подчеркивали более тонкую талию, а густая грива волос теперь обрамляла похудевшее лицо, которое казалась очень ровным. Твоя диета, должно быть, была суровой.
Что касается меня, то я сожалела, что не могу перенять эти прически: в 1960 году мне было одиннадцать лет, и мои волосы, уже длинные к тому времени, нужно было завязывать назад, поэтому я с сожалением носила заколку, но в то время было не модно возражать взрослым, которые были совершенно правы, что я поняла только позже.
Зато однажды утром я обнаружила, что могу очень хорошо подражать твоему голосу, и это привело меня в восторг. С тех пор меня стали приглашать на свадьбы и причастия, чтобы в конце трапезы спеть «Gitans», «Ni chaud ni froid», «Bras dessus bras dessous» и особенно «Garde la dernière danse pour moi». Мой тембр, как и твой, был очень низким, но я могла легко брать очень высокие сложные ноты, как, например, последние ноты «Gitans».
Наверное, тем, кто меня слушал, было довольно комично слышать такие низкие тона от маленькой девочки, но я была в экстазе и очень гордилась собой. Все считали меня красивой, но я отчаянно переживала, что я не такая красивая, как ты, не понимая, что разделяю это чувство со всеми девочками-подростками того времени.
Все часы, которые не были посвящены латыни или математике, я проводила в твоей компании. Сначала у меня был доступ к стоявшему в доме проигрывателю Pathé Marconi, но то ли по доброте душевной, то ли потому, что весь первый этаж гудел от твоих песен, мне подарили собственный проигрыватель пластинок «tourne-disque» — так тогда называлось маленькое устройство с динамиком в крышке и пластинкой на основании, чтобы я могла ограничить избыток децибел своей комнатой на втором этаже.
Я не читала таблоиды, и ты редко появлялась в журналах Combat или Le Figaro. Но в витринах газетных киосков тебя можно было увидеть часто, и я уверена, что, если бы я могла покупать журналы тайком, я бы поддалась соблазну и купила их.
Вот так однажды я увидела тебя под руку с очень красивым молодым человеком, Принцем, кроме того, он происходил из польской королевской семьи и был воплощением мечты и сказки. Он пришел, чтобы поцеловать спящую принцессу, которая проснется от любви. Для меня он был воплощением песни «Plus loin que la terre», которая до сих пор остается моей любимой, несмотря на все остальные записанные тобой шедевры.
С другой стороны, меня охватила сильная печаль и беспокойство, которые я тогда еще не очень хорошо осознавала: ты покинула Люсьена, «этого человека с таким нежным взглядом», как сказал Виктор Гюго, такого мягкого, как фигура отца. Я ужасно скучала по своему отцу с тех пор, как после развода родителей он уехал на остров Реюньон. Я приравнивала свое горе к твоему, потому что знала, насколько болезненным должен был быть этот выбор, подразумевавший, что ты заставила кого-то страдать, чтобы повзрослеть в каком-то смысле, и не только профессионально. Твоя искренность, сердечность, преданность заставили тебя пойти на это.
Твоя откровенность проявилась и на радио, когда ты без колебаний ответила журналисту на вопрос, какие качества важны для тебя в мужчине: «Не красота, — сказала ты, — и я это доказала, а интеллектуальная честность». Люсьен не был новичком, это правда, но в данном случае твое желание правды означало, что ты не боишься слов!
И испытание тебя на прочность: твоя первая Олимпия, где ты была vedette – звездой (прим.: французское слово «vedette» здесь обозначает звезду шоу в мюзик-холле, которая выступает в основном, втором отделении, после «американской звезды»).
Какой вызов был брошен в тот год, а я все еще была совершенно не в курсе этой истории заговора!
По случаю концерта мне сшили платье из красной ткани с полыми складками ниже талии — мое первое женское платье, называемое «чарльстон». Бабушка подарила мне красивую цепочку, а черные лаковые туфли моего детства были на каблуке, и я больше не носила белые носки.
Я гордилась и радовалась, что именно благодаря тебе у меня появился этот новый образ, но, конечно, именно эмоции от встречи с тобой «по-настоящему» заставляли меня парить в облаках в течение двух месяцев.
Наконец наступил знаменательный вечер.
Я с большим трудом сделала задание по латыни, ведь я не хотела быть наказанной и остаться дома!
Первая часть концерта показалась мне такой длинной, что я совершенно забыла, кто был «американской звездой» (прим.: «vedette américaine» – исполнитель или несколько исполнителей или артистов, выступающие в первой части шоу, на разогреве у звезды, в мюзик-холле 60-х годов). Вероятно, там были какие-то цирковые номера, которые я всегда ненавидела, а в тот вечер — тем более. Затем начался антракт. Никогда еще антракт не казался мне таким утомительным и таким нелепым.
Жан-Мари Прослье вышел на сцену, чтобы попросить зрителей поддержать удаляющихся актеров, но тебя все еще не было.
Затаив дыхание, я ждала малейшего движения красного занавеса, который наконец открылся под вступление «24000 baisers», и вышла ты, танцуя, почти бегом, в своем светло-голубом платье, с роскошной гривой, такой тонкой талией, на высоких каблуках, и с улыбкой, которая стала твоей фирменной.
Затем ты спела песню Пола Анки «Tu ne sais pas», затем «Je me sens vivre» и, конечно же, «Plus loin que la terre».
Я не знаю, дышала ли я во время твоего выступления — несомненно, да, потому что я вышла с него живой, — но я знаю, что все прошло так быстро, так стремительно, что когда ты покинула сцену, на меня навалилось тяжелое одиночество, скрашенное звуками «Papa, achète-moi un juke box», игравшими в зале, когда мы медленно выходили из зала.
Тот вечер, первый из многих, останется для меня самым трогательным, и тот период, который, как ты позже сказала, ты не любила, до сих пор волнует меня больше всего. Несомненно, потому, что я вступала в подростковый возраст, а этот возраст требует идеала, но также и потому, что мечта, которую ты воплощала, впервые становилась реальностью: я встретила тебя, конечно, на расстоянии, но в тот вечер ты была на сцене, а я — всего в нескольких метрах от тебя.
Позже будут говорить, что пик твоей красоты пришелся на семидесятые годы, и это не так. Образ молодой женщины в голубом платье, пышном, как венчик, с волосами львицы, такой живой, такой жизнерадостный, такой легкий, я храню в памяти как самый прекрасный и самый трогательный.
Продолжение следует.
